Шкатулочный роман

Материал из Викитропов
Перейти к навигации Перейти к поиску

Шкатулочный роман — форма повествования, когда в одно произведение многократно вкладываются другие, как в шкатулку, отсюда и название. К историям, рассказанным таким образом, обычно применяется термин «новелла», и главная из них, внутри которой «находятся» другие, называется «обрамляющая новелла» или «рамка». Структура может быть простой: в одной истории рассказываются несколько других. Но может быть и сложнее: внутрь одних новелл вкладываются другие, и так во много слоёв, сюжеты разных новелл и слоёв могут переплетаться причудливыми узлами.

Наиболее частые виды обрамления:

  • Рассказ — в обрамляющей новелле происходит диалог нескольких персонажей, один из них упоминает какую-то историю или некие произошедшие события, и все прочие участники разговора убеждают его рассказать, что же там было. И далее следует повествование со слов этого персонажа.
  • Чтение — в руки персонажей «рамки» попадает некий документ (собственно документ, записка, письмо, дневник и т.д.), и они его изучают, периодически отпуская комментарии по поводу прочитанного. Как вариант, это может быть не чтение, а публикация — рассказчик истории как бы издаёт некий сборник писем и документов с собственными комментариями.

Разумеется, это необязательно именно роман. Это может быть, например, фильм, комикс, даже предмет живописи.

Если вставные новеллы представляют собой разные точки зрения на одно событие, то это троп «Рассказы у ворот Расёмон».

Примеры

Литература

  • «1001 ночь» — пожалуй, кодификатор этого тропа, породивший множество подражаний в Европе с XVIII века (хотя есть предположения о том, что эти сказки повлияли на Европу и ранее, в том числе на «Декамерон» и «Кентерберийские рассказы»). Это сборник восточных сказок, обрамлённых следующим сюжетом. Царь Шахрияр, разочаровавшись в женской верности, стал каждую ночь брать себе новую жену, и затем убивать её, но дочь визиря Шехерезада перехитрила его, и стала каждую ночь рассказывать сказки, утром останавливаясь на самом интересном месте, и царь, желая дослушать сказку, оставлял ей жизнь. Обрамляющая новелла возникла в Персии в весьма старые времена, но поначалу рассказывалась без «внутренних» сказок. Потом уже арабы загорелись идеей составить на этой основе всеобъемлющий сборник, желательно заполнив все ночи, и стали собирать туда всё что можно: и волшебные сказки, и героические романы, и плутовские новеллы из жизни горожан, и рассказы о премудростях великого халифа Гаруна аль-Рашида, и даже оформленные в виде историй о путешествиях космологические и географические представления («Синдбад-Мореход» — оно самое). Кстати, наиболее известные европейцам сказки — об Аладдине и Али-Бабе — в сборник добавил первый известный европейский переводчик — Антуан Галлан. Его перевод был довольно вольным и неполным, по вкусам публики, но он оказал сильное влияние на умы эпохи романтизма.
  • Вильгельм Гауф, деятель немецкого романтизма, написал три сборника сказок, оформленных подобным образом, под очевидным влиянием «1001 ночи». В первых двух обрамляющие новеллы также на восточные темы (хотя есть в них и несколько европейских рассказов), в третьем же дело происходит в Германии, но есть одна восточная сказка.Пример без контекста: так и не рассказано, какие истории их обрамляют.
  • Значительная часть творчества Лескова, причем не только повести («Запечатленный ангел», «На краю света», «Очарованный странник», «Павлин»), но и рассказы («Административная грация», «Жемчужное ожерелье», «Пигмей»). Пример без контекста: просто перечисление не нужно, поясните, в чём тут троп.
  • Ряд рассказов Г.К. Честертона (в частности, сборник «Парадоксы мистера Понда»). Например, в компании идёт разговор, по ходу упоминается нечто парадоксальное — улик слишком много для преступления, и мистер Понд рассказывает историю (далее спойлер-спойлер-спойлер) про человека, которого нашли связанным — он начинающий фокусник и как раз тренировался освобождаться от верёвок; рядом лежит окровавленная шпага, хотя он сам не ранен — просто учился её глотать и поцарапал желудок; снаружи слышали, как он с кем-то разговаривал, хотя в комнате больше никого нет, окна закрыты — это он занимался чревовещанием, которая этот парадокс иллюстрирует.
  • «120 дней Содома» Альфонса Донасьена де Сада[1] — роман ужасов со следующей обрамляющей историей: четверо негодяев — герцог, банкир, судья и епископ похитили в свой замок шестнадцать крестьянских детей — восемь юношей и восемь девушек, и, слушая истории старых проституток, воспроизводили их на пленниках во всех шокирующих подробностях.
  • «Бесконечная история» М. Энде — собственно, сама Бесконечная история. Бастиан читает Бесконечную историю, персонажи которой в итоге попадают к Старику с блуждающей горы. Старик как раз и пишет Бесконечную историю, в которой рассказывается как Бастиан стащил книжку и начал читать Бесконечную историю. Начинаем новую итерацию Дня сурка.
  • «Герой нашего времени» М. Лермонтова — обрамление присутствует у двух частей романа: «Бэла» оформлена как история, рассказанная Максим Максимычем своему попутчику-нарратору, а «Тамань», «Княжна Мери», и «Фаталист» — как фрагменты дневника Печорина.
  • «Декамерон» Бокаччо — десять молодых людей, семь девушек и три юноши, собрались в замке вдали от города, чтобы повеселиться, на время забыв об ужасах чумы, и они в течение десяти дней рассказывают истории, каждый день на новую тему, по одной от каждого, итого сто историй.
  • «Дон Кихот» М. де Сервантеса — хотя это малоизвестно для нечитавших, но книга не только о безумном странствующем рыцаре. Окружающим его персонажам часто встречаются люди, пережившие интересные события и попадаются неизвестные книги. И персонажи нахваливают удивительность, интересность и поучительность услышанного и прочитанного. Ох, хитрец Сервантес!
  • «Кентерберийские рассказы» Дж. Чосера — о паломниках в Иерусалим разных социальных слоёв, каждый из которых по дороге должен рассказать по нескольку историй. Чосер планировал намного более объёмистое повествование, но умер, впрочем, имеющихся историй и так довольно много.
  • «Кибериада» Ст. Лема — этот троп использован в целом ряде рассказов. К примеру, «Сказка о трёх машинах-рассказчицах короля Гениалона» включает в себя несколько историй, рассказанных именно машинами, а «Воспитание Цифруши» и вовсе кроме вставных новелл почти ничего не содержит.
  • «Мельмот-скиталец», Ч. Мэтьюрин — вообще-то структура произведения весьма скособочена, возможно, непреднамеренно, некоторые части поданы в виде обрывков, и чётко определить границы вложений и выделить вставки затруднительно. Но они там есть. Например, история о девушке, выросшей на тропическом острове (это сатира, подаваемая через расспросы «благородной дикарки» о жизни и нравах в Европе).
  • «Мёртвые души» — «Повесть о капитане Копейкине». Вводится в повествование как история, рассказанная одним из персонажей. За скрывавшегося в лесах Капитана Копейкина принимают Чичикова. А вообще, история Копейкина нужна, чтобы показать всю подлость Чичикова, хотевшего получить деньги из фонда. Из этого самого фонда получил бы деньги герой войны Копейкин, но из-за подлых людей, вроде Чичикова, достойные люди остаются без средств к существованию.
  • «Рукопись, найденная в Сарагосе» Я. Потоцкого — интересный пример весьма запутанного повествования. Общее обрамление — рассказ о том, как нарратор нашёл вынесенную в заглавие рукопись и перевёл её с испанского на французский. А далее идёт повествование от лица главного героя рукописи, часто прерываемое новеллами-«рассказами» других персонажей — персонажи которых тоже иногда рассказывают некие истории или зачитывают какие-то документы.
  • «Похождения бравого солдата Швейка», Я. Гашек — шкатулка просто набита маленькими шкатулочками. Швейк охотно расскажет что-нибудь примечательное. Например, про то, как двое выпивох решили стать трезвенниками и пошли по забегаловкам в поисках безалкогольных напитков, а если таковых не подавали, заказывали, что есть, и шли дальше; к тому времени, как смогли наконец отыскать редкое заведение и вкусить безалкогольного вина, они, понятное дело, нагрузились до бровей. Иногда и другие персонажи выдают истории.
  • «Сказки Долгой Земли» Ирины Кобловой — в центральном романе «Искатели прошлого» нынешняя Летняя Королева Сандра Янари находит в старом городе, который люди оставили двести лет назад после Тёмной Весны, дневник своего друга Залмана. Многие жители Долгой Земли — долгожители, однако Сандра тогда была маленькой девочкой («бедствие номер раз» для родителей и всех окружающих) и многого не понимала, а Залман (POV-персонаж) — с тех пор страдает потерей памяти. Однако Сандра находит у одной ведьмы зелье, которое закрепляет Залману память, и он во время действия зелья по частям читает свой же дневник.

Кино

  • Режиссёр Пьер Пазолини снял трилогию оптимистичных эротических фильмов по упомянутым выше классическим произведениям: «Декамерон», «Кентерберийские рассказы» и «1001 ночь». Затем он хотел напротив — снять аналогичную мрачную трилогию. Первая была по мотивам «120 дней Содома» маркиза де Сада, где отморозки из романа (действие которого было перенесено в Итальянскую Социальную Республику, а персонаж банкира заменен на президента) выделывали с несчастными пленниками все те же зверства, но уже на экране. А потом Паззолини переехали автомобилем: весьма вероятно, что фашисты, хотя бытует мнение, что это сделал его конкурент или обиженный любовник. Так что двух других фильмов мы так и не увидели. Может, оно и к лучшему, учитывая, насколько тупым и гнусным трешем получился первый фильм[2]. Пример без контекста: непонятно, где тут троп.

Аниме и манга

  • Chobits — сказка «Город, где никого нет», которую читает Чи. При этом сказка содержит намеки на то, кем является сама Чи. В конце концов, автор — жена создателя чобитов.
  • Ef: A Fairy Tale of the Two — сказка о девочке, пережившей конец света, которую пишет Тихиро.

Примечания

  1. Автор написал роман, сидя в Бастилии — что характерно, после очередной пьянки-оргии, на которой одна из девиц словила передоз шпанских мушек и пожаловалась на то, что её отравили.
  2. Книги де Сада вообще лучше не экранизировать: то, что на бумаге читать страшно, на экране смотреть противно, чего Паззолини либо не понял, либо намеренно добивался такой реакции зрителей.